Фуко Мишель Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью - страница 24


Какова бы ни была идеальная радикальность ваших помыслов, ваша деятельность

настолько локальна, а

314

цели настолько обособлены, что как раз в этой точке противник сможет выправить

ситуацию, уступить, если нужно, ничего не уступая в общем положении, скорее,

исходя из этого, он станет нащупывать точки необходимого преобразования, и вот

тут-то с вас и взыщется". Итак, анафема провозглашена. Однако мне

представляется, что подобная критика "через" реформизм зиждется на двух

заблуждениях:

- недооценка той стратегической формы, в которую облекаются все превратности

борьбы. Если мы признаем, что сразу и общим и конкретным образом борьбы

выступает противоречие, то, без всякого сомнения, все, что может локализовать

его, все, что позволяет входить с ним в сделку, будет иметь значение

препятствия. Однако проблема как раз и заключается в том, может ли логика

противоречия служить в политической борьбе основой для понимания и руководством

к действию. И здесь мы касаемся важнейшего исторического вопроса: как случилось,

что, начиная с XIX столетия, мы столь упорно и неизменно пытались разрешать

конкретные вопросы борьбы и ее стратегии с помощью убогой логики противоречия?

На это есть целый ряд причин, которые когда-нибудь надо будет попытаться

проанализировать. Во всяком случае, надо постараться осмыслить борьбу, ее

образы, цели, средства и превратности в логике, которая будет избавлена от

иссушающих ограничений диалектики. Для того чтобы осмыслить общественную связь,

"буржуазная" политическая мысль XVIII столетия придала себе правовую форму

договора. Для того чтобы мыслить борьбу, "революционная" мысль XIX столетия

приобрела логическую форму противоречия, и это, несомненно, не означает, что

одна лучше другой. Зато в ответ крупные государства XIX столетия обрели для себя

мысль стратегическую, тогда как все революционные виды борьбы осмысляли свою

стратегию лишь весьма случайным образом, по стечению обстоятельств, и притом

всякий раз пытаясь вписать ее в пределы противоречия;

315

- навязчивый страх реформистского возражения со стороны противника связан еще и

с иным заблуждением. А именно с той первостепенной значимостью, которой мы

наделяем то, что вполне серьезно называют "теорией" самого слабого звена:

локальное наступление якобы должно иметь смысл и законность, лишь если оно

нацелено на ту составляющую, что, будучи выбита, даст возможность полного

разрыва цепи - итак действие локальное, но которое благодаря выбору его места

будет воздействовать, и причем радикально, на все в целом. Тут опять-таки надо

усомниться, отчего это предложение имело такой успех в XX столетии и почему его

возвели в теорию. Разумеется, оно позволяло осмыслить то, что было для марксизма

непредсказуемым: революцию в России. Однако, вообще-то говоря, следует признать,

что речь здесь идет о положении не диалектическом, а стратегическом и, впрочем,

совершенно азбучном. Для мышления, находящегося в зависимости от диалектического

образца, это положение было стратегически приемлемым минимумом, и оно пока еще

остается весьма близким к диалектике, потому что оно способствует возможности

для какой-либо локальной ситуации расцениваться как противоречие целого. Отсюда

и та торжественность, с которой мы возносим до "теории" это "ленинское"

положение, в котором содержатся ни больше ни меньше как начатки знаний младшего

лейтенанта запаса. Но ведь как раз во имя этого положения мы запугиваем всякую

локальную деятельность следующей дилеммой: или же вы нападаете на местном уровне

и в таком случае необходимо быть уверенным, что это и есть то слабое звено, от

разрыва которого будет взорвано все, или же, если все не взорвалось, значит,

звено не было самым слабым, и тогда противнику остается лишь перестроить свой

фронт, и вашу атаку вновь поглотит реформа.

316

Мне кажется, что все это запугивание реформой связано с неполнотой

стратегического анализа, свойственного политической борьбе, а именно борьбе в

поле политической власти. И сегодня роль теории, мне представляется, состоит как

раз вот в этом: не излагать глобальную систематичность, которая все расставит

вновь по своим местам, но анализировать властные механизмы в их особенности,

засекать их связи, их протяженность и мало-помалу строить стратегическое знание.

И если "традиционные партии вновь восстановили свое превосходство над левыми ",

а также и над разными способами борьбы, которые те не контролировали, то одной

из причин этого (среди множества других) было то, что для того чтобы

анализировать их развертывание и воздействия, мы обзавелись крайне

неудовлетворительной логикой.

А теория как ящик с инструментами означает следующее:

- что надо не строить какую-то систему, а создавать оснастку: некую логику,

свойственную отношениям власти и тем видам борьбы, которые разворачиваются

вокруг них;

- что эти исследования могут совершаться лишь мало-помалу, исходя из некоего

размышления (в некоторых его измерениях с необходимостью исторического) над

различными ситуациями.

N. В.: Эти вопросы мне были заданы письменно. И я ответил на них точно так же,

хотя и безо всякого приготовления, и на деле ничего не меняя в самом первом

написании. Но не из-за веры в достоинства непринужденности, а ради того, чтобы

оставить за выдвигаемыми утверждениями свойство предположения и намеренной

неопределенности. И то, что я здесь сказал, является не "тем, что я думаю", но

подчас тем, насчет чего меня терзают сомнения, можем ли мы это не мыслить.

317

ПРИМЕЧАНИЯ

Редактор перевода Б. М. Скуратов.

1. Pouvoirs et strategies (беседа с Ж. Рансьером) // Les Revoltes logi-ques.

1977, зима. № 4. С. 89-97.

2. Ламурет (Lamourette) Адриен (1742-1794) - французский прелат и

государственный деятель, был членом конгрегации лазаристов и главным викарием в

Аррасе. Был близок Мирабо и в 1791 году был избран конституционным епископом,

затем депутатом законодательного собрания, где прославился так называемым baiser

lamourette - братским поцелуем, которым он предлагал закончить все партийные

распри. Это предложение, сделанное им с необычайной горячностью 7 июля 1792

года, произвело на собрание сильное впечатление, депутаты наиболее враждебных

партий бросились друг другу в объятия, но на другой же день братский поцелуй был

забыт. Ламурет протестовал против сентябрьских дней (1792), принимал участие в

контрреволюционных событиях в Лионе (1793) и был казнен во время террора. -

Прим. перев.

3. Леонид Плющ - советский диссидент, в 70-е годы был выслан из СССР. - Прим.

ред.

4. Заметим, что во Франции, в отличие от других стран, мы не найдем этого

регулярного издания советской контркультуры. Там-то, а не в текстах Маркса, мы и

должны искать материал для размышлений.

5. Glucksmann A. La Cuisiniere et le Mangeur d'hommes. Essai sur les rapports

entre 1'Etat, le marxisme et les camps de concentration. Paris: Seuil, 1975.

(Coll. "Combat").

6. Намек на работы Пьера Лежандра: I-egendre P. L'Amourducenseur. Essai sur

1'ordre dogmatique. Paris: Seuil, 1974; Jouir du pouvoir. Traite de la

bureaucratie patriote. Paris: Minuit, 1976.

7. Французское слово maitre переводится на русский язык как: 1) господин; 2)

хозяин; 3) поставщик; 4) знаток, маэстро; 5) хозяин мастерской, мастер; 6)

адвокат; 7) распорядитель, смотритель. - Прим. перев.

8. Les intellectuelles et pouvoir (беседа с Ж. Делезом, 4 марта 1972 года) //

L'Arc, 49: Gilles Deleuze. 1972, 2-е trimestre. С. 3-10. См. выше беседу М. Фуко

и Ж. Делеза "Интеллектуалы и власть". - Прим. перев.

318

^ ДИСЦИПЛИНАРНОЕ ОБЩЕСТВО В КРИЗИСЕ [1]

- Каковы отношения между Вашей теорией власти и классическим пониманием власти?

И что же нового содержится в Вашей теории?

- Отличается вовсе не теория власти, отличается сам ее предмет и точка зрения на

неё. Ведь в общем теория власти говорит о власти на языке права и ставит вопрос

о её законности, границах и происхождении. Мои же исследования обращаются к

техникам и технологии власти. Они сосредоточены на изучении того, как власть

властвует и заставляет себе повиноваться. Начиная с XVII и XVIII столетий

подобная технология развилась необычайно, но все-таки вообще не исследовалась. А

ведь современное общество породило разнообразные способы сопротивления власти,

такие, как феминизм, студенческие движения, и отношения между подобными видами

сопротивления и техниками власти создают интересный объект исследования.

- Предметом Вашего рассмотрения является именно французское общество. До какой

же степени результаты Ваших исследований могли бы притязать на всеобщность?

Приложимы ли они непосредственно, например, к обществу японскому?

- Это вопрос очень важный. Предмет исследования всегда определяется временем и

пространством, как бы мы ни пытались придать ему общезначимость. Моя цель

заключается в том, чтобы исследовать технику власти, которая

319

постоянно ищет новые средства и возможности, а предмет моих исследований - это

общество, подчиняющееся уголовному законодательству. И это общество устроено

по-разному во Франции, Германии и Италии. Ибо имеет место отличие систем. Однако

способ организации, что делает власть столь действенной, напротив, один и тот

же. Поэтому я и выбрал Францию как тип европейского общества, подчиняющегося

определенной системе уголовного права. И исследовал, как внутри него развилась

дисциплина, как в ходе развития индустриального общества и увеличения

численности населения она изменялась. И эта дисциплина, которая в деле удержания

власти показала себя столь действенной, теперь утратила солидную долю

собственной эффективности. Теперь в индустриально развитых странах подобные виды

дисциплины входят в состояние кризиса.

- Вы только что сказали про "кризис дисциплины". Что же произойдёт после такого

кризиса? Таятся ли здесь возможности для нового общества?

- С IV-V столетий считалось, что развитие западного общества зависит от того,

насколько действенно власть выполняет свои задачи. Например, как много значения

придавалось тому, как отцовская или родительская власть блюла поведение детей

внутри семьи. И если подобный механизм ломался, то и общество разваливалось. То,

как повинуется индивид, всегда было важным делом. Но за последние годы общество

изменилось, да и индивиды тоже. Ибо они становятся все более непохожими друг на

друга, отличными и независимыми. Появляется все больше различных категорий

людей, которые дисциплине не поддаются, и потому мы вынуждены задумываться над

развитием общества без дисциплины. Правящий класс все еще пронизывает старая

техника власти. Однако ясно, что в будущем нам придется расстаться с нынешним

дисциплинарным обществом.

320

- Вы настаиваете на существовании микровластей, тогда как в современном мире

главной темой пока еще остается государственная власть. Какое место занимает

общественная власть в вашей теории власти?

- Обыкновенно мы придаем государственной власти особую значимость. И многие

полагают, что другие формы власти проистекают из нее. Однако я думаю, что даже

если и рано говорить, что государственная власть проистекает из других видов

власти, то, по крайней мере, она на них основана и как раз они позволяют

государственной власти существовать. Как же можно заявлять, что вся совокупность

властных отношений, существующих между двумя полами, между детьми и взрослыми, в

семье, на работе, между больными и людьми в добром здравии, между нормальными и

ненормальными проистекает из государственной власти? Если мы хотим изменить

государственную власть, нужно перестроить те разнообразные отношения власти,

которые действуют внутри общества. А если этого не сделать, то общество не

переменится. В СССР, к примеру, правящий класс поменялся, однако прежние

властные отношения остались. Так что важны как раз сами эти властные отношения,

действующие независимо от индивидов, в руках которых сосредоточена

государственная власть.

- В "Надзирать и наказывать" Вы пишете, что если меняется власть, то меняется и

знание. Не пессимистична ли эта позиция по отношению к знанию?

321

- Я не говорил, что власть и знание жестко подчиняются друг другу. Ведь еще со

времен Платона известно, что знание не может существовать в полной независимости

от власти. Но это не означает, что знание подчинено политической власти, ибо

никакое качественное знание просто не может рождаться в таких условиях. Однако

развитие научного знания не возможно понять, не принимая во внимание перемен,

происходящих в механизмах власти. В данном случае типичным примером оказывается

экономическая наука. Но и создание такой науки, как биология, зависело от таких

сложных составляющих, как развитие земледелия, связи с другими странами или же

господство над колониями. Невозможно осмыслить успехи научного знания, не думая

о механизмах власти.

- Я боюсь, как бы мой вопрос относительно знания и власти в качестве частного

случая не прозвучал бы нескромно, ведь Вы, занимаясь радикальным и критическим

исследованием власти, тем не менее приехали в Японию как эмиссар французского

правительства по культуре... [2] В Японии это бы так легко не прошло.

- У Франции есть страсть к экспорту собственной культуры, и она продаст на

экспорт любой ядовитый состав, лишь бы это был французский продукт. Япония -

относительно свободная страна, и мои работы здесь свободно переводятся, а, стало

быть, ныне совершенно бесполезно запрещать мне сюда приезжать. Во всем мире

культурные обмены стали достаточно частыми и весьма значимыми, так что теперь

невозможно запретить выход какой-либо мысли за пределы своей страны, по крайней

мере, если в ней нет режима абсолютной диктатуры. Я вовсе не думаю, что

французское правительство полностью либерально, но можно сказать, что оно

всего-навсего признаёт действительность такой, как она есть, и не воспрещает ей

быть таковой.

322

ПРИМЕЧАНИЯ

Редактор перевода Б. М. Скуратов.

1. La societe disciplinaire en crise // Asahi Jaanaru. 20 anne, n 19, 12 mai

1978 (Лекция bq франко-японском институте Кансай в Киото 18 апреля 1978 года).

2. Второе пребывание М. Фуко в Японии в апреле 1978 года было задумано и

устроено посольством Франции. Советник по культуре Тьерри Де Босе организовал

несколько бесед между М. Фуко и представителями политической и культурной жизни

Японии. - Прим. фр. изд.

323

^ ПОЛИТИКА И ЭТИКА: ИНТЕРВЬЮ [1]

- В Америке в последнее время большое внимание приобрело сравнение вашей работы

с тем, над чем работает Юрген Хабермас. Говорили даже, что Вы больше занимаетесь

этикой, а он - политикой. К примеру, Хабермас с самого начала своих занятий

видит в Хайдеггере политически опасного наследника Ницше. Он увязывает

Хайдеггера с немецким неоконсерватизмом. Ведь для него неоконсерваторы - это

охранительные наследники Ницше, тогда как Вы - его анархистский наследник. Но

Вы-то интерпретируете эту философскую традицию иначе, не правда ли?

- Вы правы. Когда Хабермас был в Париже, мы долго спорили, и я, в самом деле,

был поражен, когда понял, до меня дошло, насколько вопрос о Хайдеггере и о

различных политических последствиях и скрытых значениях хайдеггеровской мысли

является для него животрепещущим и весьма значимым. Среди того, что он мне

сказал, была одна вещь, которая меня озадачила и над которой мне бы очень

хотелось задуматься вновь, ибо, объяснив, почему мысль Хайдеггера представляет

политическую опасность, он стал рассказывать об одном из своих учителей, который

был крупным кантианцем, весьма известным в 30-40-е годы XX века, и поведал мне,

насколько он был удивлен и разочарован, когда, просматривая библиотечные

каталоги, натолкнулся на тексты этого прославленного кантианца, написанные до

1934 года и оказавшиеся сплошь нацистскими.

324

Я же буквально на днях испытал нечто подобное с Максом Поленцем, который всю

свою жизнь был глашатаем универсальных ценностей стоицизма. Я же наткнулся на

его текст 1934 года, посвященный Fuhrertum [2] в стоицизме [3]. Перечитайте

страницу вступления и последние замечания книги о Fuhrersideal [4] и об истинном

гуманизме, который воплощает Volk [5], воодушевляемый водительством вождя...

Хайдеггер не писал ничего более опасного. Но ничто из всего этого, разумеется,

не компрометирует ни стоицизм, ни кантианство.

Однако я думаю, что необходимо осознать несколько обстоятельств: "аналитическая"

связь между какой-либо философской концепцией и конкретной политической

установкой того, кто на неё ссылается, ничтожно мала; самые "наилучшие" теории

не способствуют действенной защите от гибельных политических предпочтений;

определённые значительные течения, вроде "гуманизма", могут служить невесть

чему, как показывает то, с какой признательностью Поленц приветствовал Гитлера.

Однако отсюда я вовсе не делаю вывода, что коль скоро речь касается теории, то

можно говорить что угодно, а, напротив, утверждаю, что необходимо иметь

установку взыскательную, осторожную, "экспериментаторскую", что нужно каждый миг

шаг за шагом сопоставлять то, что мы мыслим, и то, что мы говорим, с тем, что мы

делаем, и с тем, что мы собой представляем. Мне нет дела до тех, кто говорит:

"Вы заимствуете идеи у Ницше, а Ницше использовали нацисты: следовательно...", -

но зато я всегда придавал большое значение тому, чтобы увязать настолько тесно,

насколько возможно, историческое и теоретическое исследование отношений власти,

институтов и форм познания с теми движениями, критиками и видами опыта, которые

подвергают сомнению само их существование. И коль скоро я дорожу всей этой

"практикой", так это не для того, чтобы "применять" идеи, а чтобы проверять и

изменять их. Ключ к личной политической установке какого-нибудь философа надобно

выспрашивать вовсе не у его идей, как если бы ее можно было из этих идей

вывести, а у его философии как жизни, у его философской жизни, у его этоса.

325

Среди французских философов, которые во время войны участвовали в сопротивлении,

был Кавайес, историк математики, уделявший большое внимание развитию ее

внутренних структур. А вот никто же из философов, втянутых в политику, - ни

Сартр, ни Симона де Бовуар, ни Мерло-Понти, - не сделали ничего серьезного.

- Есть ли в этом то, что могло бы также относиться к вашей исторической работе?

Мне кажется, что те, кто Вас читает, видят в Вас, в большей степени, чем бы Вы

того желали, политического мыслителя? Или же смотреть так - значит заходить

слишком далеко? Делать же из Вас анархистского наследника Ницше, по-моему,

совершенно неправильно, ибо это значит помещать вашу работу в дурное окружение.

- Я бы вполне согласился с Вами, подтвердив, что на самом деле меня намного

больше занимает мораль, нежели политика, или, во всяком случае, меня занимает

политика как этика.

- Однако можно ли сказать подобное о вашей работе пяти- или десятилетней

давности? Иначе говоря, о той поре, когда Вы больше изображали из себя философа

или историка власти, нежели историка самости или субъекта? Несомненно, именно

это стало причиной того, что Вас охотнее воспринимают в качестве кого-то, кто

выступает за какой-то новый взгляд на политику, чем как того, кто не проповедует

каких-либо взглядов. Вот причина, по которой марксисты, последователи Хабермаса

и прочие усмотрели в Вас деятеля, с которым необходимо вести войну.

326

- Меня поражало как раз то, что с самого начала марксисты считали меня врагом,

1376156045246131.html
1376356256655938.html
1376485817398025.html
1376571005215947.html
1376637896605842.html